Dara O`Si - Earth

Ответить
Dara O`Shi

Dara O`Si - Earth

#1

Сообщение Dara O`Shi » 19 сен 2018, 19:26

ЛИЧНОЕ ДЕЛО
<ДАРЫ О`ШИ>
Имя персонажа: Дара О’Ши
Возраст: 30 лет, 18 марта 1988 года
Раса/вид: человек
Домашний мир: Земля
Род деятельности: агент Интерпола в Ирландии
Статус: легальный
Изображение
Stella Tennant
ОСОБЫЕ ПРИМЕТЫ
  • Телосложение: сухощавое.
  • Цвет глаз: серо-голубые.
  • Цвет волос: темно-русые.
  • Рост: 175 см.
  • Вес: 56 кг.
Дара худощава, не обладает особо пышными формами и броской красотой. Ей больше присуща породистая правильность черт, чем чарующие взгляд нежные абрисы, и излишняя острая угловатость не только лица, но и тела. Она всегда стрижёт волосы коротко и предпочитает практичный, мужской стиль одежды, из-за чего её время от времени путают с миловидным юношей.

СПОСОБНОСТИ
Обладает навыками рукопашного боя, владеет огнестрельным оружием, дедуктивными задатками и стратегическим мышлением.

О ПЕРСОНАЖЕ
ИСТОРИЯ
Давным-давно, когда Дара ещё не была Сукой, а была обычной девочкой, у неё был старший брат. Как и полагается старшему брату, Каллен был самым добрым, самым умным и самым красивым, и весь он принадлежал девочке, от головы до пят, и она тоже принадлежала ему, и, несмотря на разницу в пять лет, эти двое были практически неразлучны, как близнецы. У них не было тайн, у них не было секретов, горе одного было горем второго, радость второго была отрадой первого.
Он был её, а она – его.
Родители их были среднего достатка – обычные люди, которым приходилось много работать, чтобы обеспечить детей не просто необходимым, но и лучшим, сделать все, чтобы они не чувствовали себя обделенными. Но вскоре они решили отправить сына в закрытую школу с вековыми традициями, как обычно происходит в семьях, чьи дети непременно должны выбиться «в люди».
Для Дары ничего не изменилось, Каллен все ещё был её старшим братом – самым добрым, самым умным, самым сильным, вот только для него изменилось всё. Теперь они виделись только несколько дней в году, и каллен больше не был её. Он приезжал на праздники и не находил себе места: проваливался куда-то в себя, писал странные стихи и время от времени рассказывал ей о странном месте, страшном и прекрасном месте, которому принадлежал. Дара злилась, кусала губы и понимала, что ничего не может изменить – теперь Каллен принадлежал таинственному месту, которое было для него дороже Дары.
А потом Каллен вырос, и Дара очень-очень обрадовалась, потому что он вернулся, а школа осталась где-то позади, где-то очень далеко. Она готова была делить его с другими девочками, и даже с другими мальчиками, только чтобы снова – на двоих тайны, шутки, сложные шифры и страшные секреты, чтобы снова между ними – только кожа, а мысли как ветер – из одной головы в другую, минуя пещеры ртов и ушей.
Вот только Каллен вернулся не весь.
Часть его осталась где-то там, и он рвался туда раз за разом, пил что-то странное и подолгу сидел, глядя в пустую стену с улыбкой, потом моргал и снова пил; глотал цветные таблетки-конфетки, яркие, красивые, смеялся невпопад и плакал не к месту; вгонял в вену иглу, и коричневый, как жжённый сахар, яд растекался и просвечивал изнутри стылой смолой.
А однажды Каллен перестал – пить, глотать, колоть, улыбаться, моргать, дышать.
«Передозировка» — сказали врачи, а Дара только смотрела, как её брата забирают: накрывают простыней, перекладывают на носилки, проносят по коридору. Она смотрела молча, без слёз и криков, без истерик и хватаний за руку, потому что знала: это не люди забирают её брата, это то самое место забрало его, и уже давно. За день до похорон Дара аккуратно заплела косички, как её учил брат – волосок к волоску, с красной лентой, бантик как на картинке, совсем не подобает на похороны, — а потом взяла большие ножницы и отрезала каждую косичку под корень. Косички она бросила на могилу вместо цветов – растрепавшиеся банты как алые розы, две штуки, в самый раз для похорон.
Дару не ругали, Дару обнимали и плакали, а она только хмурилась и замыкалась в себе. Ей было непонятно, почему родители не пойдут в это место, в эту школу, и не потребуют от неё ответа, но они не отвечали, и девочка перестала спрашивать. Взрослые не понимают – а значит, ей нужно самой узнать, чем эта школа так хороша, что брат предпочел её собственной сестре.
Больше родители не радовались: Дара мало общалась, пропускала школу, пропадала на улицах, поздно возвращалась, вся в синяках и ссадинах, пока в конце концов родителей не вызвали в её собственную школу и не исключили за порчу школьного имущества. Щербатые окна скалились ей вслед торчащими из рам осколками битого стекла.
«Мы ей потакали – и вот что случилось!» — кричала мать.
«Мы ее бросили», — грустно вздыхал отец.
«Я хочу учиться в школе Каллена», - заявила Дара, и упрямства ей уже тогда было не занимать.
Не было фанфар и торжественной музыки, не было злодейского хохота и пугающих подземелий.
Школа не оказался страшной глубокой пещерой, населенной монстрами, она был обычным до дрожи и вместе с тем – неправильной до продирающего холодка вдоль позвоночника, до острого чувства диссонанса по венам и нервам, как будто то, что она видела, не было школой… не полностью, во всяком случае.
Дара не расспрашивала – она так и не сумела стать достаточно своей, чтобы войти в круг посвящённых, и ответы на вопросы ей никто бы не дал. Она хорошо научилась слушать, научилась смотреть, научилась искать ответы на незаданные вопросы, научилась собирать хлебные крошки, но путеводная нить ускользала от неё, и даже кошмары были серыми и обыденными. Были только чужие сны, чужие таинственные исчезновения, чужие невероятные перемещения и появления, были обрывки фраз, сказанных не ей и предназначенных для других.
И Каллен в каждом зеркале, в каждом её отражении щурился недовольно, качал головой, поджимал губы и неслышно шептал в ухо – беги, Дара, беги отсюда, забейся в логово, спрячься под корнями, не смотри, не слушай, не заговаривай, беги, сестрёнка, беги! Нервное расстройство, помноженное на подростковое воображение, потребность в давно разорванных узах, таинственная связь неживого с немёртвой – кто бы сказал, кому бы было сказано?
Дара не бежала, Дара молчала, Дара стала Сукой – потому, что не выбирала ничью сторону, и потому, что осаживала зарвавшихся не словом, но крепким тумаком. Ей так и сказали – мол, какая же ты сука, Дара, разве можно по лицу? А Дара пожимала плечами и не видела разницы между подлостью мальчишечьей и подлостью девчоночьей: от неё получал каждый, кто лез туда, куда никто не просит.
Наверное, кому-то другому школа уже давно распахнула бы свои чарующие, пугающие объятия, но не ей. Наверное, кого-то другого просветили бы, но её – много чести. Наверное, кому-то другому даже спрашивать бы не пришлось, сам бы провалился-запропастился, но, видимо, школа тоже не любит сук. Даре на её любовь было плевать, ей лишь бы взглянуть, хоть глазиком, хоть вполглаза увидеть, что же там, на другой стороне, кто же там, на другой стороне. Почему-то ей казалось, что там, на той стороне мира, дверь в который открывается раз в десять лет в школьной часовне – её ждет Каллен, и она просто не может не прийти.
Но не открылась дверь, мир не пошёл трещинами, рис не ушёл из плова и ниспровержения основ тоже не произошло. Дара слышала шепотки за спиной, но доказать не могла ни другим, ни самой себе, она сжилась с чужим отражением в зеркале настолько, что сама стала похожа на него – не то родственные гены наложили свой отпечаток, не то сам образ Каллена поплыл, раздробился и собрался заново, вобрав её собственные черты, оставшись на правах большого секрета Дары, на правах её личного психологического расстройства и легкой формы помешательства, в которой она не решалась сознаться… А после выпуска не стало и его.
Всё, что осталось Даре – это привычка выгрызать истину зубами, выцарапывать ногтями, выбивать кулаками, это вросло в неё, впилось в кожу, стальными шипами ошейника – внутрь, и избавиться от него не представлялось возможным, да и не хотелось. Дара пошла дальше – в полицейскую академию, прошла весь путь от патрульного до детектива, из Уотерфорда в Дублин, всё дальше и дальше, пока не была отобрана в числе прочих претендентов в ирландское отделение Интерпола, где и продолжила служить, по привычке отслеживая странности и несуразности.
И так продолжалось бы ещё долгие годы, если бы не странное ощущение на грани восприятия – шерсть на загривке дыбом, тень за спиной, чужое отражение в каждой витрине, усмехающееся, качающее головой, замирающее настороженно… предостерегающее.
И нутро узлом завязывается от осознания, что это всё – неспроста, и что-то там, за ребрами, начинает среди ночи колотиться ни с того, ни с сего, когда полумраке комнаты чудится: беги, Дара, беги!

ХАРАКТЕР
Не врёт её школьное прозвище, Дара – она сука и есть: ощерится, оскалится да вцепится побольнее и поглубже, куда клыки достанут. К такой не подходи, такую не дразни, палец в рот не клади и, ради всего святого, не провоцируй – сам рад не будешь: не отстанет, пока не добьет, и челюсти не разожмет, пока не задушит или не порвет глотку. Дара не садистка и не агрессор, она просто не любит, когда к ней лезут непрошеные гости – в том числе и в душу.
По натуре своей Дара – не одиночка, но в стае приживается плохо, она из тех, что держатся в стороне, но не на отшибе. Она скрытна, недоверчива, неразговорчива и болезненно, прямо-таки патологически откровенна: если ей кто не нравится, в драку первая не бросится, но скрывать не станет. Это не навязчивая откровенность чувствительных натур, стремящихся высказать свое мнение всем и каждому, ей скорее присущ принцип «меня не спрашивали – я и не отвечала», но на прямой вопрос Дара ответит честно… но не факт, что исчерпывающе. Правда – она тоже разная бывает, и преподнести ее можно разными способами и в разных дозировках, от каждого по возможностям и каждому по потребностям.
Иногда кажется, что все происходящие в мире странности не касается, но что бы ни случилось в её городе, Дара всегда где-то неподалеку, всегда наблюдает, ловит каждую деталь и старательно собирает монохромную мозаику из тысяч оттенков серого, для себя же пытаясь уяснить, что из происходящего снова ускользнуло от её внимания. азобраться в происходящем для неё не просто желание – это дело чести, дело жизни и смерти, попытка получить ответ на самый важный вопрос, и потому – её личный raison d'être.
Даре свойственна некоторая радикальность в достижении целей: все лишнее – отмести, оставить только то, что поможет докопаться до истины, и точно так же безжалостно она привыкла поступать и с людьми. Нет, она не откажет в помощи, если посчитает, что она необходима, но не стоит ждать от нее внимания к вещам, которые ей не интересны, и задушевных разговоров на темы, о которых она говорить не хочет.
На принадлежность к полу Даре плевать, она только отмечает ее как данность, но не пытается соответствовать никаким нормам: в ней нет женского кокетства, в ней нет мужского комплекса защитника, нет желания внешне выделиться или понравиться, она ценит человечность в разрезе и на изломе, наносное же и показушное вызывает в ней только раздражение. При этом Дара не испытывает негативных эмоций по отношению к тем граням личности, которые слились, сжились со своим обладателем и являются сутью его личности, ей неприятна фальшь и попытки казаться тем, кем человек не является, причем фальшь, как большинство людей, не привыкших к притворству, чует хорошо.
При всем своем нежелании выделяться Дара редко бывает пассивным наблюдателем, ей недостаточно просто смотреть со стороны, ей важен факт возможности что-то изменить – ей необходимо знать, что от нее что-то зависит, в этом – основа ее основ, незыблемый фундамент всех ее принципов. Если все предопределено заранее, и судьбу не творим мы сами, то грош цена такой жизни и такой судьбе. Даре тяжело сближаться с людьми, она постоянна в своих привязанностях, и новые связи налаживает с таким же трудом, с каким рвет старые – надсадно, до хрипа, до воя, до глухой стылой тоски про венам. Тяжело сращивать наживо каждый нерв, тяжело наживо рвать, заращивать раны, а потом снова раздирать, чтобы обнажить и срастить, это – привилегия для избранных, а таковых всегда немного. Но если уж пробился в близкий круг, то считай, что посадил на поводок ручного волкодава – Дара исповедует принцип «мое трогать нельзя!», и защищать будет до последнего. Потом, конечно, может и по шее надавать, если защищаемый сам виноват, но только собственноручно, и никакого «око за око» для нее не существует в принципе. Применять силу Дара не любит, но умеет, зато не умеет отступать и сражается до последнего – вздоха, стона, противника, и коль уж ввязалась в драку, то стоять будет насмерть.

ДОПОЛНИТЕЛЬНО
Дара тяжело переносит одиночество – ей важно не общение, а самое факт присутствия кого бы то ни было, живое тепло на периферии, звук дыхания за спиной, шорох шагов.
Обладает толикой крови ши, значительно разбавленной человеческой за многие поколения, но достаточной, чтобы служить связующей нитью между ней и духом её брата.

ПРОБНЫЙ ПОСТ
Пробный пост
Буря шла за ним по пятам.
Кагыр натянул капюшон плаща пониже и пришпорил безразличную ко всему, кроме жухлой травы и шпор, клячу – лучшее, что ему удалось найти в последнее время. Он уже привык обходиться без тяжелого доспеха нильфгаардского рыцаря, ему доводилось оставаться без еды и крова над головой, а тем, кто покушался на его добротные сапоги, то немногое, что у него еще осталось от его прежней жизни, приходилось несладко. Эмгыр отплатил ему сполна: за неисполнение приказа – изгнанием, а за смерть – новой жизнью, в которой не было больше места прошлому. Сына сенешаля Его императорского Величества больше не существовало, как не существовало и подданного империи Нильфгаард – остался только он, Кагыр аэп Кеаллах, не то обнищавший рыцарь из захудалого рода, не то просто умелый мечник из Виковаро.
Он нанимался в обозы, когда брали – после войны доверчивых не было, и брали незнакомого, постаревшего из-за шрама на пяток лет и неразговорчивого мечника по большей части только в самых безнадежных случаях. Впоследствии не жалели, но старались избавиться от подозрительного типа поскорее, лишних проблем никто не хотел. Возможно, будь Кагыр чуть дружелюбнее и разговорчивее, все было бы иначе, но… Он не стремился к беседам – на этих землях Нильфгаард в последние годы совсем не в чести, и в этом есть немалая доля его собственной вины, и будь аэп Кеаллах чуть разговорчивее, его акцент выдал бы его с головой. Он отделывался короткими, рубленными фразами, не стремился завязать разговор даже в самые неудачные дни, когда от тоски по язвительным перепалкам с былыми спутниками продирало до кости, и старался не слишком выделяться – что было несложно. Теперь в любом мало-мальски значительном городе хватало и обнищавших дворян, лишенных титула, имущества и привычного состояния, и дезертиров, и откровенных проходимцев. Одним больше, одним меньше – кто будет считать?
К счастью, среди купцов еще оставались те, кого мастерство интересовало гораздо больше общительности – таким был его последний наниматель, оставшийся довольным его службой и искренне огорченный его нежеланием остаться в охране еще на пару сезонов.
Кагыр был ему благодарен, но остаться – этого он позволить себе не мог, потому что…
Сны вернулись.
Она изменилась – стала старше, острее и плавнее одновременно. Сменила подростковую, рваную грацию на ровную отточенность движений, легкую угловатость на не по-детски округлые формы, злое упрямство в уголках глаз – на твердую уверенность и холод отточенной стали во взгляде. Наутро после таких снов особенно отчетливо дергался шрам на виске и ныло в груди – глухой, звериной тоской. Тянуло, тащило, как на крючьях, искать во снах призрачные знаки, зыбкие ориентиры: рваный стяг над курганом, разбитый щит с гербом в грязи, под копытом пляшущей кобылы, край трактирной вывески, сутулую фигуру местного стражника, временами – замки, площади и городские ратуши, но чаще – развалины и катакомбы.
И Кагыр тянулся – мчался, сломя голову, рвался вперед, просиживал ночи в дешевой комнатушке очередного трактира над потрепанной, но надежной картой, пытаясь вычислить маршрут по приметным образам, но каждый раз все шло ко всем чертям, перечеркнутое очередным сном. В передвижениях Цириллы не было ни системы, ни плана, она появлялась словно из воздуха и растворялась в неизвестности, и Кагыр чувствовал себя так, словно пытается поймать ветер в дырявые сети – иногда он был в этом уверен.
Лютик мог бы сказать об этом что-то в равной степени поэтично-возвышенное и циничное, Ангулема покрутила бы пальцем у виска, но понять – понять это наваждение, это исступленное безумие мог бы, пожалуй, только Геральт. Но едва ли Геральту доводилось просыпаться среди ночи с бешено колотящимся сердцем и непрошенным жаром после снов, в которых не было ни стягов, ни гербов, ни городских площадей, а только полумрак купален или рассветная озерная дымка тумана, истончающаяся ближе к берегу, хранящему на камнях небрежный ком одежды. После таких снов Кагыр набрасывался на скудные подсказки в зыбких видениях с остервенением гончей, почуявшей кровь: жадно ловил звуки чужой речи с характерным говором, прислушивался к сплетням, выуживал из смутных образов все, что только мог, и складывал диковинный паззл с переменным успехом.
Сегодня этот паззл завел его в мелкую деревушку в окрестностях Вызимы, пустил бурю по следу и загнал под старый навес местного трактира. Грязь, прелая солома и гнус, водящийся в ней, подозрительные взгляды кметов и селян, навязчивые попытки местных маркитанок, которых в последнее время развелось слишком много, заработать еще пару монет на хлеб – но еще тепло, еда, хоть какая, и зыбкий свет лучины, достаточный для того, чтобы углем обозначить еще одну точку, еще одну путеводную звезду на ближайшие несколько недель.
В зале было душно, дымно, воняло горелым мясом (или, точнее, тем, что здесь выдавали за мясо), сырыми досками, кислой капустой и стойким духом давно не мытых тел. Не беда – Кагыру доводилось бывать и в худших условиях. Еда была не так уж плоха на вкус, как на вид и запах, и оставалось только надеяться, что никому из местных не захочется развеять тоску и обсудить последние новости с пришлым, но против шумных разговоров он не возражал, прислушиваясь к последним новостям. Иногда в таких разговорах ему удавалось поймать нечто, косвенно или прямо подверждавшее странные сны – Цири видели, слышали, обсуждали и делились самыми дикими слухами, по большей части дикими или в разной степени похабными. Злее всех были местные удальцы с подозрительно синими кругами под глазами и характерной хромотой, так что сдержать свой гнев Кагыру помогал сам вид чужих страданий, причина которых способна была и не на такое.
Но здесь никто не жаждал обсуждать неведомую ведьмачку, и все разговоры сводились к проклятой войне благородных, из-за которой простому люду житья нет, лютующим по большим трактам отрядам скоя`таэлей да расплодившихся трупоедов, по которым меч ведьмачий плачет. Цены на зерно и перспективы урожая репы уже были обсуждены, общественность жаждала леденящих душу историй, которые так славно слушать, сидя в теплом трактире да прихлебывая дешевое и разбавленное, но все-таки пиво, пока на улице бушует гроза.
Грохот грома приглушил на миг чужие пересуды, и в наступившей тишине особенно пронзительно скрипнули отсыревшие петли, но вовсе не звук заставил Кагыра застыть, впившись взглядом в смутно знакомый силуэт на пороге харчевни.
В первый раз за все время сны заставили его опередить унылую реальность, и что делать с внезапно свалившимся осознанием, аэп Кеаллах не сразу понял. Но что он понял сразу, так это то, что бросаться наперерез той, что способна увернуться в воздухе от хвоста мантикоры – не лучшая идея.
Осталось только понять, что именно делать, чтобы не спугнуть ее.

Контактная информация: скайп greyreif

Ответить

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и 0 гостей